Я все понимаю и смеюсь
Осколки стекаются в единое целое, превращаясь в стакан.
Вода возвращается внутрь.
Подвядший цветок с тихим всхлипом вползает в воду, и листья его снова обретают силу.
Мы танцуем против часовой стрелки, и все возвращается на свои места, мир наполняется смыслом, гармония становится видимой и ощутимой.
Я стискиваю твою ладонь до боли, почти ломая кости. Ты швыряешь меня на стену, чтобы через мгновение притянуть за ворот рубашки и наказать поцелуем.
Вместо музыки у нас только дыхание и четкий ритм, отбиваемый каблуками. Раз, два три, четыре, разворот. И хруст осколков под подошвой.
С тихим механическим скрежетом секундная стрелка переходит с шестерки на пятерку, ее с кряхтением старика пытается догнать минутная. Верхушка циферблата собирается из капель расплавленного пластика, чтобы временным указателям было, куда идти дальше.
Я вижу только твои глаза и полыхающую в них ненависть. Ты читаешь в моих: "Я это придумал". Мы танцуем нашу жизнь, и в ней столько боли, что вряд ли кто-то из нас останется жив по окончанию.
Рука лежит на плече, твоя - на основании моей шеи. Мы бы задушили друг друга, но кто тогда станцует все это за нас? Кто вернет лист обратно на дерево, а капли дождя - в родную тучу?
Я чувствую запах твоего пота, а помимо него - только пыль, которая стремительно пытается стать тем, чем была до того, как обернулась ненужным, никем не замечаемым мусором. Частицей одежды, чешуйкой кожи, цветочной пыльцой, мельчайшим осколком штукатурки.
Магнитофон вхолостую перематывает пленку, и песни, записанные на ней, исчезают с лица земли. Их еще никто не написал. Под них никто не танцевал. Их никто не слушал в ночной удушливой маяте, захлебываясь слезами из-за разбитого сердца. Их только предстоит спеть. Тем, кем они будут написаны, еще только предстоит родиться.
Мы отматываем время назад, чеканя шаг, время от времени наступая друг другу на ноги со всем остервенением, на которое способны.
Календарные листы приклеиваются на положенные им места, снова обретая друг друга.
Один за одним склеиваются буквально из ничего кирпичи. В стенах латаются дыры, сами стены восстают из руин. Встает на место оконная рама. Между кирпичами проступает замазка, скрепляя их в первозданном виде. Обрывки обоев налетают на стены в страстном порыве, стремясь собраться, как паззл. Потолок одевается в белую краску, на полу разглаживаются морщины.
Осколки стекаются в единое целое, взлетают вертикально вверх и образуют люстру.
Срастаются ножки стола.
Под ногами больше ничего не хрустит, и мне почти не больно, хотя клок моих волос остается в твоем кулаке и на глазах выступают слезы.
Осколки стекаются в единое целое и встают в оконную раму. По стеклу ласкающе прокатывается алая, ослепительная волна, и откатывается все дальше и дальше, и оставляет за собой целые дома, живых людей, нетронутую жизнь.
Железная смерть взлетает задом-наперед и улетает прочь.
Разворот.
Спиной вперед я иду выливать чай обратно в чайник.
Ты садишься за стол и разворачиваешь газету.
Вода возвращается внутрь.
Подвядший цветок с тихим всхлипом вползает в воду, и листья его снова обретают силу.
Мы танцуем против часовой стрелки, и все возвращается на свои места, мир наполняется смыслом, гармония становится видимой и ощутимой.
Я стискиваю твою ладонь до боли, почти ломая кости. Ты швыряешь меня на стену, чтобы через мгновение притянуть за ворот рубашки и наказать поцелуем.
Вместо музыки у нас только дыхание и четкий ритм, отбиваемый каблуками. Раз, два три, четыре, разворот. И хруст осколков под подошвой.
С тихим механическим скрежетом секундная стрелка переходит с шестерки на пятерку, ее с кряхтением старика пытается догнать минутная. Верхушка циферблата собирается из капель расплавленного пластика, чтобы временным указателям было, куда идти дальше.
Я вижу только твои глаза и полыхающую в них ненависть. Ты читаешь в моих: "Я это придумал". Мы танцуем нашу жизнь, и в ней столько боли, что вряд ли кто-то из нас останется жив по окончанию.
Рука лежит на плече, твоя - на основании моей шеи. Мы бы задушили друг друга, но кто тогда станцует все это за нас? Кто вернет лист обратно на дерево, а капли дождя - в родную тучу?
Я чувствую запах твоего пота, а помимо него - только пыль, которая стремительно пытается стать тем, чем была до того, как обернулась ненужным, никем не замечаемым мусором. Частицей одежды, чешуйкой кожи, цветочной пыльцой, мельчайшим осколком штукатурки.
Магнитофон вхолостую перематывает пленку, и песни, записанные на ней, исчезают с лица земли. Их еще никто не написал. Под них никто не танцевал. Их никто не слушал в ночной удушливой маяте, захлебываясь слезами из-за разбитого сердца. Их только предстоит спеть. Тем, кем они будут написаны, еще только предстоит родиться.
Мы отматываем время назад, чеканя шаг, время от времени наступая друг другу на ноги со всем остервенением, на которое способны.
Календарные листы приклеиваются на положенные им места, снова обретая друг друга.
Один за одним склеиваются буквально из ничего кирпичи. В стенах латаются дыры, сами стены восстают из руин. Встает на место оконная рама. Между кирпичами проступает замазка, скрепляя их в первозданном виде. Обрывки обоев налетают на стены в страстном порыве, стремясь собраться, как паззл. Потолок одевается в белую краску, на полу разглаживаются морщины.
Осколки стекаются в единое целое, взлетают вертикально вверх и образуют люстру.
Срастаются ножки стола.
Под ногами больше ничего не хрустит, и мне почти не больно, хотя клок моих волос остается в твоем кулаке и на глазах выступают слезы.
Осколки стекаются в единое целое и встают в оконную раму. По стеклу ласкающе прокатывается алая, ослепительная волна, и откатывается все дальше и дальше, и оставляет за собой целые дома, живых людей, нетронутую жизнь.
Железная смерть взлетает задом-наперед и улетает прочь.
Разворот.
Спиной вперед я иду выливать чай обратно в чайник.
Ты садишься за стол и разворачиваешь газету.