05:50 

Рыжий пост (ранее закрытый)

Пепельный
Я все понимаю и смеюсь
Я сижу где-то в темноте и знаю о себе только то, что могу обнять свои колени.
На мне черная одежда. У меня черные волосы. И сам я почти весь черный. Если я закрою глаза, спрятав белки глаз, в темноте меня не найдут.

Он подсаживается рядом тихо и, не слова не говоря, укутывает меня в плед, приобнимает за плечо, вынуждает облокотиться на себя.
Он рыжий, красный, золотой. Весь, целиком. Настолько яркий, что почти кажется, будто он горит. И теплый, как печка.
Маяк во тьме. И пусть говорят, что маяки стоят на берегу и ни за кем не бегают, просто светят, он все-таки пришел ко мне. Как приходил и приходит всегда.

- Она умерла, - говорю я через неизвестный промежуток времени. - Годовщина.
- Как, уже год? - уточняет он участливо, но на деле - просто чтобы поддержать разговор. Чтобы говорил я.
- Без десяти дней, на самом деле, - безучастным голосом отзываюсь я, чувствуя себя угольком, выкатившимся из общего костра. Пламя близко, я помню его тепло, могу ощущать, но сам уже потух и, кажется, не раскалюсь больше. Маленький кусок угля в руках. Я - подарок на Рождество для плохих детей. Но она была хорошей. Поэтому я ей не достался. Это она превратилась в меня.
- А ровно год назад, - зачем-то добавляю я, - проколол бровь. Чтобы запомнить состояние полного счастья. Я тогда был действительно очень счастлив...
- Расскажи мне о ней, - тихо просит Муссон, и его рука ложиться мне на голову, привлекая ее к его плечу.
- Она... Была особенной. Но все, что от нее осталось, это несколько текстов да дневников. Она была чужой. Чужим ребенком в доме, где рады не ей, а той, кого видят вместо нее. Она знала суть одиночества, но знала также, что значит "понимать" и "принимать". Она умела сплетать судьбы и сводить людей друг с другом, пропуская их через себя. И считать себя безумной, идя по лесу или по зову ветра. Она умела придавать смыслы маленьким, казалось бы ненужным вещам. И не спать ночами. Она слушала музыку, которую больше никогда не услышит. Много. И все надеялась научиться на чем-нибудь играть, но так и не нашла в себе упорства. В ней вообще не было упорства и стремления. Она просто жила, и думала, что этого достаточно. Смерть ходила за ней по пятам с ее одиннадцати, и она смеялась ей в лицо. Смеялась, лишь бы не задыхаться от боли. И танцевала, танцевала на грани, на многих гранях. Под конец жизни она решилась на то, на что не решилась бы никогда, не будь в ней осколка меня, и в итоге мне в наследство досталось две татуировки и правильное имя. Она... умерла счастливой. Там, на станции, коченея от холода, с музыкой в ушах, боясь и ожидая человека, которого любит... После смерти ее видели несколько раз, разные люди, но, я знаю, призрак почти успокоился, и больше никого не потревожит. "Не потревожить" - этого она хотела больше всего...
Я замолчал. Снаружи было темно, но эта темнота ни в какое сравнение не шла с той бездной, что раскрылась у меня внутри, прямо в грудной клетке. Но и там же, внутри, был он. Он наполнял меня светом - ярким, горячим, почти обжигающим. И я знал, что я жив. Какой бы ни была моя скорбь, она не убьет меня. Я знаю это точно.
- Ты ее любил? - тихо спрашивает Муссон.
- Да, - отвечаю я без сомнений. - И даже не подозревал, как сильно. Скажи... я... ее не предал?..
Он покачал головой и тихо поцеловал меня в волосы чуть выше уха.
- Ты сделал все правильно. Ты выжил. Ты жив. Она, я знаю, тобой гордилась бы. Если бы вы только смогли столкнуться лицом к лицу, если бы она только смогла прочитать твои слова, увидеть, каких замечательных людей ты привлек в свою жизнь, как много ты смог сделать, она бы... не боялась. Ничего и никогда.
- Она, наверно, каким-то образом знала, что будет, чувствовала, - задумчиво бормочу я. - Потому что она и в действительности мало чего боялась. Почти совсем ничего. Только, может быть, одиночества.
Некоторое время длится молчание, а затем он тихо, с еле уловимыми за словами чувствами, спрашивает:
- Почему ты ее похоронил?
"Я не знаю", - хочу сказать я.
- Быть ею стало слишком больно, - вместо этого говорю я. - И я не знаю, сдался я или сбросил шкуру, которая стала мала. Смешно, но иногда ты вырастаешь и из боли. Она становится тебе слишком узка, слишком натирает, и все, что остается тогда - сбросить ее. И поискать себе по росту. А лучше - научиться жить без такой шкуры. И я учусь. И я так прекрасен в этом, ты бы знал...
- Я знаю, - шепчет он, и я слышу улыбку. Теплую, нежную, ласковую. Любящую. И мне так от нее тепло, что почти больно.
Он ласково расстрепывает мне волосы, снова целует, говорит:
- Ну что ты, дурашка, еще и от любви плакать.
- Но не все же от смерти, правда? - слабо, неловко и неуверенно улыбаюсь я, чувствуя себя робким и скромным двенадцатилетним пацаном, которого впервые похвалил отец или тренер, какой-то очень крутой, авторитетный и добрый взрослый. "Из тебя выйдет толк!" - вместо привычных упреков и игнорирования.
Вздыхаю:
- Наверно, я еще очень долго отчасти буду ребенком или ершистым подростком где-то внутри... Я это недопережил, недопрочувствовал. Вообще не заметил своего подросткового периода. Скандалы? Какие скандалы? Эмоции? Какие эмоции? Противоречия? Какие такие противоречия? Где бунт? Где побег из дома? Где вставание в позу?
Муссон тихо смеется:
- Ты мог просто этого не замечать.
- А ты замечал? - я кошусь на него одним глазом из-под растрепанных волос, и он ласково убирает с лица одну прядку.
- Я вижу это сейчас.
- А я о чем.
Самую малость улыбаюсь и, наконец, прижимаюсь к нему сам. Все еще притягивая к себе колени, как барьер между моим мягким и болящим, но доверчиво и жадно, обнимая его обеими руками, утыкаясь в ключицу, вдыхая его запах. Забавно, как, слабо ориентируясь по запахам в материальном мире, я так жажду их здесь. Вернее, лишь один запах. Родной, теплый, необходимый.
Уткнувшись носом, бормочу куда-то в Муссона:
- Почему, почему меня сегодня так накрыло от представления его смерти?..
- Потому что ты теряла, Шенай, - отвечает он, мягко проводя ладонью по моей спине. Я не ощущаю себя девушкой. Он не ощущает меня девушкой. Но женский род кажется здесь таким правильным и уместным, что просто очевидно - другая форма была бы ложью. Не знаю, к какому из моих прошлых она относится, вариантов целых два, но уточнять не имеет ни-ка-ко-го смысла.
- Я запутался, - бормочу я. - Я не могу разобраться, когда, кого... У меня такое... чувство...
Я перехожу на едва слышный шепот, слова не хотят идти, я не хочу их пускать, и все же шепчу, продираясь через зажим на горле:
- ...что сначала я потерял их, а потом едва не потерял... себя... или тебя... Что почти одно и то же...
Он целует в макушку, а затем обнимает внезапно крепко, так крепко, как я не мог бы ожидать от него сейчас.
- Себя, - также едва слышно отвечает он. - Ты чуть не потерял себя. Чуть не умер. Я не мог... Пожалуйста, Най.
Последние слова его звучат как стон, болезненный крик о помощи, просьба о чем-то, без чего невозможно жить. По его рукам, по его мыслям, всем своим существом я понимаю, о чем он просит, и забираюсь ему на колени, обнимая его ногами. Он обнимает меня снова, еще сильнее, еще крепче, прижимая к себе, как только способен, и теперь уже его я ощущаю подростком, семнадцатилетним, ранимым, влюбленным, едва не упустившим любовь, которая для него - навеки, едва не потерявшим сестру, которая - все, едва...
- Пожалуйста, живи, - выдыхает он мне в волосы, и голос его почти срывается. Почти. Но не здесь и не сейчас. Словно это отголосок давно прошедших событий, уже давным-давно звучащего шепота, который сейчас долетел эхом до адресата.
И я знаю, знаю, что я ответил тогда.
Я не могу жить без них.
- Неужели... неужели действительно существует смерть, за которой... ничего? - сбивчиво, встревоженно, беспокойно шепчу я куда-то в шею, боясь заглянуть в глаза.
И чувствую всей кожей, как нечто внутри Муссона застывает, обращается в сталь, в лед, в гранит... и почти тут же это ощущение исчезает, оставляя после себя лишь напрягшиеся мышцы шеи, лишь замершие на моей спине ладони с одеревеневшими пальцами. Затем проходит и это, возвращая былую обволакивающую, теплую мягкость, но прежде он шепчет немного чужим голосом:
- Есть предательство, Най. Намного более страшное, чем смерть. Даже если оно принимает ее обличье.
Внутри меня воцаряется безмолвие. Страшная тишина, какая наступает в области сердца, когда на экране появляется совершенно ровная линия вместо резких подъемов и спадов пульса. Мне, наверно, хотелось бы сказать, что я не верю, но этого нет. Ничего нет. Я не мыслю никакими категориями. Только тихо шепчу:
- Так вот почему...
- Да, - отзывается он, прекрасно понимая, о чем я.
"А тот, кто пробудил желание быть нежным,
Будет пусть счастливым.
И чужим."

- Пожалуйста, - тихо шепчу я, думая о том, что не испытываю даже боли. Это где-то... за ней. А, может, невозможно испытывать то, что уже отболело... - скажи, что ты просто решил, что пережить предательство проще, чем смерть. Скажи, что ты выдумал эту сказку, историю, легенду, чтобы я ощущал меньше боли. Чтобы прожил жизнь спокойно, восстановился. Чтобы потом смог...
Горло перехватывает, и я ничего не могу договорить.
Он молчит.
Я фиксирую внимание на том, что у меня замерзли руки. И думаю о том, что, наверно, стоит выбросить кольцо в воду, с моста. Сжечь словарь того языка, на котором написана на нем надпись. Может быть, побриться наголо, просто так, зачем-нибудь. Выдрать из альбома и, наверно, тоже сжечь один портрет. Написать что-то в открытой записи в дневнике, который фиксирует полученные мною новые данные о прошлой жизни. Надо...
- Я не понимаю, зачем, - с отчаянием, с надрывом, со всхлипом восклицаю я. Хватаюсь за Муссона, как за спасательную шлюпку, хлюпаю носом, дрожу. - Зачем нужно было так долго позволять мне верить в то, что они есть, что я с ними связан, что они... любят меня... Зачем?..
Я ловлю себя на мысли, что, быть может, Муссон - это... не знаю... какой-нибудь демон, который ко мне привязался, не отпускает, дразнит сладкой надеждой, а затем отнимает ее, чтобы понаблюдать за тем, как мне больно. Может быть он - лишь морок, какое-нибудь морочащее голову заклинание, чтобы сбить меня с пути, уверить меня, что их нет... Дух-обманщик... Кто угодно, кто только прикидывается, что... а на самом деле...
- Ты говорил, что они всегда рядом! - закричал я, отчаянно, цепляясь за его плечи. - Я помню...
- Ты бы не выдержала, - едва слышно, виновата, нежно, с горечью и болью за меня, - ты бы не выдержал...
"А сейчас что? Сейчас я выживу, да?!" - хочется кричать меня, обвиняя в том, что мое выживание - это все, что его волнует, обличая в том, что он переоценивает мои силы, не желая ничего слышать о том, что меня де якобы есть, кому поддержать, и именно поэтому именно сейчас... именно поэтому этот разговор надо будет показать.. именно...
- Это не повод меня обманывать так долго, - выталкиваю я через очередной спазм, сковавший глотку, и голос мой звучит так безжизненно и убито, что мне самому становится страшно. Руки, ослабев, невольно опускаются. Но я утыкаюсь в плечо. Я не хочу отстраняться. Я боюсь, что, если отстранюсь хоть немного, Ничто поглотит меня...
...и тогда будет зря вся эта агония. Зря я пережил столько боли и так измучил себя, чтобы сейчас уйти, перегореть, перестать быть.
- Ты именно на это и рассчитывал, - тем же безжизненным голосом говорю я. - Что я решу, что нужно было либо сразу сдохнуть, либо продолжать жить, потому что пережить столько боли просто так банально нечестно. Ты сыграл на моем упрямстве.
Я не обвиняю. Лишь констатирую факт. Я почти не ощущаю его вовне, но чувствую внутри. Большая подушка тепла, чтобы не убиться об валяющиеся внутри осколки. Нет, не сердца. Чего-то другого. Даже не знаю, чего.
- И ведь ты меня не обманывал... Его мне никогда не обещали встретить. А она... Что ж. Я должен был понять раньше. На много. Чувства не врут. Просто иногда игнорируются мной же самим...
Я очень устал, но руки мои слабо скользят его за спину, пальцы сцепляются, чтобы держаться за счет них. Голова и плечи расслаблены. Я больше не плачу.
- И я теперь понимаю, что за предательство отразилось в Астис.
Очень мягко и очень ловко Муссон пересаживает меня. Я не сопротивляюсь. Устраивает на своих коленях боком, обнимает, как маленького ребенка. Позволяет мне не делать ни-че-го. Потому что только на это у меня есть силы. Целует в висок.
- Нам надо подумать о смене имен, - бормочу я, закрыв глаза, кажется, почти засыпая. - Больше никаких ветров. Ни тебе, ни мне. И у меня все еще остается Шенай и Сварт... А вот тебе придется найти.
- Это должно быть что-то белое, - ласково и успокаивающее отзывается он. - Связанное с драконами. Мы подумаем позже. Может, даже не одни. Может, я также, как и ты ровно год назад, попрошу меня окрестить. Только ничего холодного. Мой дорогой брат, тебе нельзя замерзать. Не дадим.
У меня не остается сил ни на вопросы, ни на уточнения. Все, что мне остается - поверить...

URL
   

Aske Bris

главная