Я подхожу к Огненному Лису, прикасаюсь ладонью, не боясь обжечься, к его полыхающей шерсти на голове, глажу за ушами. С улыбкой - грустной и нежной - заглядываю ему в глаза и безмолвно прошу.
В следующее мгновение Он ловит мою руку, прикасается губами к кончикам пальцев, заглядывает в глаза в ответ.
Уже не Лис. Мой брат. Моя память. Мое отражение. Мое все.
- Привет, - говорю я и улыбаюсь шире, спокойнее, счастливее.
- Здравствуй, - эхом отзывается он. И в следующее мгновение обнимает меня за плечи. Я утыкаюсь носом ему в шею и дышу. Просто дышу, закрыв глаза. Просто позволяя нам обоим быть. Снова. Вместе.
- Я столько твоих отражений нашел, ты не представляешь.
- Я нашел не меньше.
- Среди них есть хоть одно настоящее? - спрашиваем хором, друг у друга, а затем смеемся, легко и радостно, как над хорошей шуткой. Шутка и правда смешная. Каждое отражение - правда.
- Вся правда о нас в том, что один снится, а другой отзывается.
- Один Сон, другой Эхо.
- И так уж вышло, что мы везде, - снова говорим хором. Кажется, это наша новая привычка - каждую третью фразу говорить вместе. И не делить, кто сказал первую, а кто вторую. Кто-то да сказал. Какая разница?
- Какая разница, если мы одно целое?
- Какая разница, если мы вместе?
- А мы всегда были вместе, - общий шепот, и свет в помещении почти гаснет. Остается лишь слабый огонь свечи, в котором все явное становится неявным, а неявное - явным. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть в глаза - твои? мои? - и некоторое время мы молчим, наслаждаясь этим таким естественным для нас состоянием стершихся границ между тел. Мы не соприкасаемся ничем, но соприкасаемся сразу всем, как если бы нас наложили друг на друга лицом к лицу, как выкройку, которую перед сшиванием нужно наметать.
- Иметь два тела намного веселее, чем одно, правда? - улыбается.
- Иметь сотни тел, ты хотел сказать? - уточняю с такой же улыбкой.
- Но только два настоящие, - говорит он и многозначительно поводит бровями, вызывая у меня заразительный и громкий смех.
- Два? Ты уверен? Ты считал? Впрочем, что я у тебя спрашиваю, ты всегда был слишком легким для чисел.
- Зато ты тот еще звездосчет.
- Так мы звезды?
- А когда мы ими не были?
- Всегда.
- И всегда были, - снова хором, единым выдохом за пару секунд до легкого соприкосновения губами. Иногда просто невозможно не нарушить какие-нибудь правила, особенно придуманные нами самими.
- Правила? Подожди, было какое-то правило,что нам нельзя целоваться? - взволнованно шепчет.
- Ну, говорят, целоваться с самим собой - верх нарциссизма. Или эгоцентризма, я постоянно путаюсь в этих измах.
- Это потому, что ты всегда был слишком тяжелым для таких тонкостей.
Я в ответ молча показываю язык.
Мы смотрим глаза в глаза и почти не перестаем улыбаться. Кажется, весь разговор наши губы только тем и занимались, что улыбались, двигаться-то им не обязательно. Только для поцелуя. Я скольжу взглядом по губам брата. Может, еще один?
- Лопнешь, - ласково говорит он, прислоняясь лбом ко лбу. Теперь его очень прикрывать глаза. А я буду жадно вглядываться в его лицо, в светлую половину и в темную, скрытую в тени, - мы стоим боком к свече. Сейчас я вижу множество лиц одновременно, и я знаю, что каждое из них - его. Он же смотрит сердцем.
А сердце у нас одно на двоих.
- Двоих ли?
- Есть разница?
- Ни-ка-кой, - выдыхаем общим шепотом.
И молчим.
Наши руки соприкасаются. Пальцы переплетаются.
Я тоже закрываю глаза.
И смотрю.