Грудь лежащего на алтаре человека вздымалась и опускалась. Каждый вдох давался с трудом, вырывался с хрипом; каждый вдох отзывался болью во всем теле. Из-за божественного напитка, которым напоили в начале ритуала, казалось - во всем мире. Весь мир превратился в боль, в грязные, кровавые ожоги на ребрах. В священные знаки на теле, в символы верности и покорности Богу.
Наркотик дурманил голову. Пребывая на грани яви, сна, странных видений, смерти... Пребывая на грани, человек не мог из-за наркотика погрузиться в забытье, просто уснуть, ускользнуть из мира, полного боли. Тело, чужое свое тело, не повиновалось, способное лишь на одно - передавать ощущения от только что полученных увечий.
До этого оно передавало ощущения от того, что с ним происходило.
Вспоротая плоть.
Царапины на кости.
Каленое железо, прижигающее рану.
Где-то на грани происходящего еще были голоса, много голосом...
Песни?
Разговоры?
Заклинания?
Разрозненный звукоряд, живой, тугой, подвижный, заползающий прямо в уши?
Голоса, голоса, голоса...
Прекратились. Где-то уже за той гранью боли, когда уже весь мир стал ею, они в какой-то момент прекратились.
Осталось тяжелое, рваное, болезненное дыхание, боль, туман и ничто, разверзшееся где-то совсем рядом с человеком, если не в нем самом.
А потом в ничто прозвучал другой, новый голос, ясный, четкий, настолько настоящий, что сознание человека ухватилось за него, как за нить, и потянулось к нему, не задавая вопросов, что его ждет на другом конце. Была лишь бессловесная, слепая вера, что на этот голос нужно идти.
- Видит хаос, я этого не хотел.
Говорящий забрался на алтарь, сел на ноги человека. На пылающие болью и огнем ребра легли черные руки, беззастенчиво, бесцеремонно оглаживающие ожоги, стирающие запекшуюся кровь. Путь рук вскоре повторили губы, и легкие прикосновения унесли боль, словно ее никогда и не было.
- Кто ты? - одними губами спросил человек. Связки его были сорваны.
- Бог, - ответил спаситель и прикоснулся губами в горлу, унимая и эту боль.